Фоторепортаж

Проект “Крайние земли”. Табун

Чукчи сказали: гость – первый человек в тундре и это правило”. 

В 2007-м году я впервые попал на север Камчатки в самый отдаленный чукотский поселок оленеводов. Помню первое свое впечатление, граничащее с каким-то невероятным удивлением: никакого представления о реальной жизни северных народов на тот момент не было и в помине. 

Текст и фото: Андрей Шапран

Речь не об образцовом дотационном поселении, куда привозят гостей и многообещающих чиновников, а о самом обычном, забытом властью мире северных кочевников. Мир был бедный и бедный настолько, что местные кочегары показывали судебные решения – управляющие компании в тот период менялись в поселке одна за другой, переименовывались, закрывались, людям не платили зарплату: один имел на руках исполнительных листов кажется на 800 тысяч рублей, второй поменьше. Денег не было, не было и угля – расстояние до побережья около полутора сотен километров можно было преодолеть на тракторах и только после нового года, когда замерзали болота – по зимнику. Поселок спасался тем, что на неделю чукчи выезжали на реку, собирали и грузили в прицепы плавник. Поселок был бедный настолько, что только две старых машины там и ездили. Общая беда поселка – дикая изоляция от цивилизации и от побережья: весной, когда по всем приметам в поселке должно был закончиться топливо, со стороны районного центра прилетал вертолет, делал круг над поселком и возвращался. Глава местной администрации предполагал, что таким образом районные власти убеждались в жизнедеятельности поселка — дымилась труба, значит люди не замерзли — связь в поселке могла не работать и месяц.


В этом поселке была больница – место, где я жил долгое время. Врачи в этих местах не приживались совсем – далеко и дико, работали только медсестры из местных. Если человек заболевал – вызывали санитарный рейс из районного центра, тогда в вертолет набивалось пассажиров столько, сколько могло улететь: для многих из них это была единственная возможность на время выбраться из тундры. 
Здесь не было милиции, а в местной пекарне пекли хлеб — летом-осенью чуть более сотни буханок, потому что у людей водились деньги от продажи красной икры. Зимой, когда икра заканчивалась, а изоляция становилась совсем реальной, выпекали не более двадцати пяти. 

Однажды рядом с поселком загорелась тундра – местные не потушили костер после чаевки. Пламя сбивали два вечера подряд — рубили ветки, выстраивались в шеренгу и до полуночи гасили огонь. Пожарной машины в поселке не было, как не было и топлива, чтобы залить в топливный бак вездехода или трактора. Потерять людей в этом угаре было проще простого – женщины, дети, взрослые – все были на пожаре. Поселку повезло – один день мощнейший ветер дул ровно вдоль поселка, на вторые сутки, поменяв направление на 180 градусов, гнал пламя в противоположную сторону. В полночь на пожарище пустили единственный рабочий вездеход. Водитель Володя Кияв натужно сигналил, собирая людей. Вездеход прогнали только раз, потому что запас соляры был такой, что потратили бы чукчи топливо на пожар, и к оленеводам заброску впоследствии сделать не было бы никакой возможности.

В эти два вечера я был потрясен мужеством и упорством этих простых людей, спасающих свои жилища.
Поселок — единственное место за все годы странствий, где мне, гостю, подарили двух северных оленей. Нигде больше не делали подобных подарков. Чукчи сказали: гость – первый человек в тундре и это правило. 
Я многое пережил вместе с этими людьми, многое повидал и испытал впервые в жизни: вместе мерзли в брезентовой палатке под снегом в горах, вместе кочевали на разбитом мтлб (50 км болот за двое суток на разбитой машине, потому что запчастей у оленеводов не было давным давно – их собирали по всей Камчатке), вместе считали оленей и ели из одного котла, вместе тонули в реке на прогнившей резиновой лодке, и вместе ходили на праздники, которых нет больше ни в одном другом месте.

Несколько лет подряд я отправлял всю литературу, которая только выходила с рассказами про поселок и его жителей. В ответ каждый год из поселка звонили, благодарили за очередную бандероль и каждый раз  мой близкий приятель Анатолий Етылян  интересовался, когда я вернусь. Так было до недавнего времени, пока я не спохватился, что прожил год без звонка. Написал другому человеку в поселок, получил ответ. Фрагмент этого ответа вы прочтете ниже. 
Здесь мое посвящение ушедшим наверх людям, чье гостеприимство навсегда осталось в моем сердце.

ТАБУН

“Танкай Владимир, Етылян Сергей,Света Нутескина, Маралькот Коля и Тентынкевев Виктор и Етылян Анатолий утонули в тот день. Было наводнение и речка поднялась. Пастухи подьехали с табуна к речке поздно и решили переплыть, ни лодки надувной ни спасательных жилетов у них не было…Выплыли только те кто мог хоть немного плавать -Кияв Вова и Юттын Сережа”.
(из письма Александра Сафонова)

Поездка в тундру

Две недели они стояли в горах, несколько выше места нашей стоянки. Почти каждый день они спускались к Апуке с желанием увидеть вездеход. Но вездехода не было. Из продуктов у пастухов давно остались только крупа и сахар. Не было муки, чая, варили ягоды, когда пошел снег – собирали торчащие метелки иван-чая.

На вездеходе к табуну нам не подняться – узкое место, почти горловина, в том месте, где река, берущая начало в Жирном каньоне (местное название долины в горах), делает поворот. Камни и множество бродов. Ачканьял – Жирный каньон. 

Чаепитие в дороге на кульбазе (кульбазы – нежилые деревянные дома, возведенные во времена прежнего советского строя, и используемые пастухами в качестве временных пристанищ во время длительных переходов-кочевок)

Спросил откуда такое название? Из-за ягеля, в обилии растущего в горах? Ответили – нет. Назвали еще предки современных кочевников – из-за обилия жирных горных баранов. Когда ложится снег – они спускаются вниз и тогда охотиться становится намного легче.
Наши разведчики ушли на поиски табуна и, спустя несколько часов, встретили двоих пастухов с лошадьми. 

Почти каждая остановка в пути начинается с чаепития

Олени и стоянка оленеводов остались наверху, в горах. Выходим на следующее утро. Навьючиваем мешками с продуктами и теплой одеждой лошадей – чукчи из поселка будут менять пастухов из табуна – и мы выдвигаемся в сторону перевала. Здесь почти однообразный рельеф, тропа с одного берега реки перескакивает на другой, теряется в высоких кустах. Пастухи, сдерживаемые лошадьми, идут, вытянувшись в цепочку.

Выходим на следующее утро. Навьючиваем мешками с продуктами и теплой одеждой лошадей
Пастухи говорят, что несколько дней назад на перевале заметили двух одиноких волков.

Холодно. На обледенелых камнях скользят ноги и конские копыта, болотники (болотные высокие сапоги) – сухие и неповрежденные, отданные мне Володей Киявом, хоть и на размер меньше, но спасают в высокой воде.Впереди виден перевал, покрытый белоснежным снегом, и где-то там, в белых полях, пасут своих оленей оставшиеся пастухи. С началом зимы – под снег – оленей пасти гораздо легче – говорят оленеводы. Они не убегают из табуна за грибами, их не достает гнус, и они все время копытят из-под снега ягель. На этом маршруте, по этим горам, табун не водили почти два десятка лет. Ягель в Жирном каньоне действительно стал крупным, а незнание местности животными ( в горах, так же как и люди, олени ориентируются по памяти – достаточно провести табун один раз по круговому маршруту – на этот круг уходит один год – и олени начинают ориентироваться, а значит и передвигаться быстрее, подгоняя тем самым пастухов), позволяет пастухам вести относительно спокойный образ жизни.

Здесь почти однообразный рельеф, тропа с одного берега реки перескакивает на другой, теряется в высоких кустах.

Но, пастухи говорят, что несколько дней назад на перевале заметили двух одиноких волков. Чукчи говорят, что это были разведчики, а значит, скоро появится и вся стая. От нападения хвостатых спасают только ружья и разведенный костер. Днем хвостатые редко нападают на табуны. Ночью же попасть в зверя из карабина, практически невозможно.


Засыпаем под снег, просыпаемся – по палатке снова барабанит снежная крупа. Чаюем и выходим из палатки навстречу табуну. Видимость слабая, а непогода только усиливается. Следы быстро пропадают под снежным покрывалом, места с разросшимся кустарником приходится обходить и снова топтать тропу на снежной целине. На весь подъем – не более получаса, но спина становится мокрой, и в любую остановку ровно через минуту начинаешь промерзать.

Табун на заснеженном перевале

Оленей в табунах принято считать дважды в году – весной и поздней осенью. В прочем, здесь, в первом табуне, уже начало зимы. Одновременно с просчетом оленеводы завозят в горы продукты на предстоящие месяцы автономной кочевки людей и животных, меняют пастухов. В среднем люди работают безвыездно в табунах от двух месяцев до полугода. Любое возвращение в поселок для них это всегда праздник, но возвращение в табун – праздник вдвойне. Сами оленеводы говорят, что тундра и олени – это их образ жизни. Сюда они стремятся, только здесь, они говорят, можно дышать и быть здоровыми. Чукчи так и говорят – тундра лечит. Бригадир оленеводов Танкай рассказывал мне – что кашель или голова болит – это для пастухов – не болезнь. Болезнь, когда ноги болят, и человек не может уже много ходить.

Ночью снова приходили волки, отбивать косяк оленей не стали, съели лишь одного оленя – важенку. С рассветом пастухи отправились на поиски следов и обнаружили голову оленя. 

Спрашиваю, сколько времени занимает просчет? Анатолий Етылян говорит, что обычно от нескольких часов, до двух дней. Все зависит от оленей, пастухов и погоды. “Сам сейчас все увидишь!”
Я действительно вижу все сам. Пастухи, заарканив в табуне старого оленя, уводят его в сторону от табуна и оставляют привязанного в качестве приманки. Сами выстраиваются в живую цепочку примерно посередине между ним и табуном. Между людьми есть место для прохода оленей – с одной и с другой стороны стоят люди, в обязанность которых входит просчет пробежавших животных. Основная задача состоит в том, чтобы табун небольшими партиями переместился с одного места в другое. Во время перемещения оленей и считают. Но это в теории. 

Просчет оленей может длиться бесконечно – все зависит от поведения табуна

На практике неуравновешенный, но уже разбитый на две части табун начинает капризничать. Основная масса табуна всегда притягивает отбившуюся, малую. Олени, оторвавшиеся от табуна, и прошедшие между людьми в сторону одинокого оленя, вновь и вновь пытаются вернуться на прежнее пастбище. Срываются с места олени, срываются и пастухи – бегут навстречу животным, машут руками, кричат, пытаясь остановить беглецов. Получается. Но получается не всегда. Олени возвращаются и из списка счетчики вычеркивают какое-то количество. В принципе можно ошибаться. Людей с ручками в руках и с чистым листом бумаги – несколько. Данные подсчета они сверять будут в конце и погрешность в несколько десятков голов здесь в принципе допустима.

Если закрыть глаза и просто слушать, такое ощущение, что находишься на абсолютно другой планете. Открываешь глаза – и ты все еще здесь, в тундре…За века, прошедшие на этой земле, в тундре, в горах, не изменилось ровным счетом ничего. Все так же кочуют олени, все так же вслед за ними идут люди. Пастухи говорят, что это их образ жизни.

Лагерь в полевых условиях во время летовки (летний переход)
Осенний забой в табуне
Заготовка дров в тундре

Анатолий Етылян – “здесь ты гость! И каждый в тундре за тебя отвечает, пока ты здесь живешь. Это закон” (он называет это законом тундры).

8 октября. Мы все-таки остались.
9 октября. Ушли…

Переход

Встали в шесть утра, почаевали, собрались и вышли. Морозно. До восхода солнца еще больше часа. Через полчаса на тропе – оглянулся – там, где стояла палатка, скрытая от глаз нарубленным кедрачом, виднелось облако сизого дыма – пастухи разожгли огонь, готовили еду. Над вершинами гор нависли снежные низкие облака, снегом затянуло и перевалы…
Шаг-другой – все дальше мы уходим по Жирному каньону в направлении заброшенного лагеря золотодобытчиков, туда, где остался наш вездеход…Смерзшийся мох легко пружинит под ногами, в этих условиях передвигаться проще, утренний мороз только подгоняет…Встает солнце и вот уже вдоль тропы на высоких стеблях пожухлой травы появляются первые росинки растаявшего льда.
Через полчаса мы выезжаем из лагеря в поисках теперь уже нагульного табуна. Где он находится, оленеводы знают весьма приблизительно. Все сроки заброски продуктов давно миновали, табуны кочуют постоянно, свои поправки в движение оленей вносит не только голод (как для оленей, так и для людей), но и погода.

Короткие сборы, уходим

Ночью звездное небо буквально на глазах затягивает облаками. Анатолий говорит – накрыло одеялом. Он говорит – “небо жалеет”. Спрашиваю – “кого?” Отвечает – “дежурных пастухов. Под облаками, – объясняет он мне – не так холодно в тундре”.
На дверях кульбазы – письмо, написанное углем специально для нас. Олени и люди уже прошли, указано направление движения. Случилось это не так давно. Но, мы на несколько дней опоздали. Табун нам теперь только догонять.

Вездеход с пастухами возле кульбазы

Табун подошел только накануне. Весь день пастухи сгоняют отставшие косяки к месту стоянки. Основная часть оленей ушла далеко вперед.
Перед палаткой на разложенных ветвях ольховника лежат куски нарубленного мяса (местный холодильник), в котле на огне варится оленина.
Мы разгружаем вездеход, ставим и укрепляем палатки, несколько человек уходит на поиски оленей – в горы, вездеход отправляется на сопку за сухим кедрачом для костра. Стоять на этом месте нам ровно двое суток, количество людей – вновь прибывших и старожилов таково, что еды готовить придется много. А значит, потребуется и большое количество дров. У девушки-чукчанки со странным для этих мест именем Дина и приятным восточным лицом, стеснительной улыбкой, спрашиваю – не тяжело будет готовить пищу для такого количества людей? Отвечает – тяжело, но гости в табуне бывают очень редко и поэтому можно не беспокоиться.

Общий обед на реке

Воск со свечи застыл на пальцах руки…Свечи стоят в одной и в другой палатках. Ночи в горах уже длинные и дополнительный свет становится необходимостью….
С утра в табуне снова пересчет оленей – но он происходит необыкновенно быстро. Табун, окруженный с двух сторон пастухами и рекой, перемещается с одного пастбища на другое. Общее количество – около 2300 голов. Это самый большой табун в Ачай-Ваяме. Бригадир табуна – Володя Танкай – говорит, что это нормальное количество. Табун дошел практически без потерь. 

Дина
В пути

Продолжение следует…

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Дарина Каруна

Выпускающий редактор, член экспедиционного корпуса, научный сотрудник НИИ “Памяти”

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам:

Продолжая использовать сайт, вы соглашаетесь на использование cookies Больше информации

The cookie settings on this website are set to "allow cookies" to give you the best browsing experience possible. If you continue to use this website without changing your cookie settings or you click "Accept" below then you are consenting to this.

Close